Теория общественного договора и народного суверенитета Ж.Ж. Руссо

Общественный договор

Если бы я рассматривал лишь вопрос о силе и результатах ее действия, я бы сказал: пока народ принужден повиноваться и повинуется, он поступает хорошо; но если народ, как только получает возможность сбросить с себя ярмо, сбрасывает его, – он поступает еще лучше; ибо, возвращая себе свободу по тому же праву, по какому ее у него похитили, он либо имеет все основания вернуть ее, либо же вовсе не было оснований ее у него отнимать.
Вольтер, не разобравшись в логике рассуждения Руссо («Сила не есть право»), помечает:

«Все наоборот. Если он имеет основание вернуть себе свободу, значит не было оснований его ее лишать».

«Это темно и непонятно. Это право проистекает из природы, если природа сделала нас общественными существами».

В начале второй главы Вольтер продолжает спорить с Руссо об общественной природе человека. Рядом с высказыванием Руссо «самое древнее из всех обществ и единственное естественное – это семья» он пишет:

«Значит, это право проистекает из природы». И далее на утверждение «если они и остаются вместе, то уже не в силу естественной необходимости, а добровольно; сама же семья держится лишь на соглашении» он отвечает:

«Но нужно признать, что это соглашение обусловлено природой».

Спорит Вольтер с Руссо и по поводу права войны. Руссо считает, что от природы люди совсем не враги друг другу:

Ясно, однако, что это так называемое право убивать побежденных ни в коей мере не вытекает из состояния войны. Уже хотя бы потому, что люди, пребывающие в состоянии изначальной независимости, не имеют столь постоянных отношений между собою, чтобы создалось состояние войны или мира; от природы люди вовсе не враги друг другу.

Войну вызывают не отношения между людьми, а отношения вещей, и поскольку состояние войны может возникнуть не из простых отношений между людьми, но из отношений вещных, постольку не может существовать войны частной, или войны человека с человеком, как в естественном состоянии, где вообще нет постоянной собственности, так и в состоянии общественном, где все подвластно законам.

«Все это кажется мне исходящим из уст лукавого фразeра, – пишет Вольтер. – Ясно, что война государства с государством есть война человека с человеком. Прикажем всем нашим подданным броситься друг на друга».

«Смешное утверждение», — пишет Вольтер на полях.

В то же время фернейский философ, как и Руссо, ненавидит деспотизм. Именно поэтому, очевидно, он одобрительно отмечает «хорошо» рядом с утверждением:

Однако фернейский отшельник отнюдь не соглашается с тенденциями в политической мысли Руссо, которые в дальнейшием будут названы тоталитарными – с идеей всемогущества государства, даже если власть в нем принадлежит народу, по отношению к отдельной личности:

Эти статьи, если их правильно понимать, сводятся к одной-единственной, именно: полное отчуждение каждого из членов ассоциации со всеми его правами в пользу всей общины; ибо, во-первых, если каждый отдает себя всецело, то создаются условия, равные для всех; а раз условия равны для всех, то никто не заинтересован в том, чтобы делать их обременительными для других. Далее, поскольку отчуждение совершается без каких-либо изъятий, то единение столь полно, сколь только возможно, и ни одному из членов ассоциации нечего больше требовать.

Ибо, если бы у частных лиц оставались какие-либо права, то, поскольку теперь не было бы такого старшего над всеми, который был бы вправе разрешать споры между ними и всем народом, каждый, будучи судьей самому себе в некотором отношении, начал бы вскоре притязать на то, чтобы стать таковым во всех отношениях; естественное состояние продолжало бы существовать, и ассоциация неизбежно стала бы тиранической или бесполезной.

«Все это ошибочно. Я совсем не отдаю себя своим согражданам без изъятия. Я совсем не отдаю права меня убивать и меня обкрадывать большинству голосов. Я подчиняюсь, чтобы содействовать согражданам и получать их содействие, воздавать должное и получать по справедливости. Нет никакого другого соглашения».

Вольтер остроумно возражает: «Жалкое рассуждение. Если накажут розгами Жан-Жака, значит ли это, что выпороли республику?».

Мнение эксперта
Мусихин Виктор Станиславович
Юрист с 10-летним стажем. Специализация — гражданское право. Член коллегии адвокатов.
В главе «О народе» Руссо говорит о России. В отличие от Вольтера, он весьма скептически оценивает деятельность Петра I и дает пессимистический прогноз относительно будущего России и Европы:

– Бездельник, тебе к лицу такие предсказания!

Как! Тот, кто сажал, сеял, огораживал, не имеет права на плоды своих трудов?

Как! Этот несправедливый человек, этот вор был бы благодетелем рода человеческого? Вот философия оборванца, который желал бы, чтобы богатые были ограблены бедными.

«Как ты все преувеличиваешь, как ты все ложно освещаешь!»

«Значит, это право проистекает из природы»

«Но нужно признать, что это соглашение обусловлено природой»

«Какое ему дело, дурно или хорошо ты о нем мыслишь!»

«А солнце разве не большее имеет значение, чем ты?»

«Свобода состоит только в том, чтобы делать что хочешь»

«Что за заключение! Разве моя собака не делает что хочет?»

Об Общественном договоре, или Принципы политического Права

Об Общественном договоре, или Принципы политического Права

Перевод с франц. А.Д. Хаютина и В.С. Алексеева-Попова.

Этот небольшой трактат извлечен мною из более обширного труда (1), который я некогда предпринял, не рассчитав своих сил, и давно уже оставил. Из различных отрывков, которые можно было извлечь из того, что было написано, предлагаемый ниже — наиболее значителен, и, как показалось мне, наименее недостоин внимания публики.

Остальное уже более не существует.

* Мы расскажем о справедливых законах, основанных на договоре. Верг.[илий]. Энеида, XI, [321] (лат.).]

Я хочу исследовать, возможен ли в гражданском состоянии какой-либо принцип управления, основанного на законах и надежного, если принимать людей такими, каковы они, а законы — такими, какими они могут быть (2). В этом Исследовании я все время буду стараться сочетать то, что разрешает право, с тем, что предписывает выгода, так, чтобы не оказалось никакого расхождения между справедливостью и пользою (3).

Я приступаю к делу, не доказывая важности моей темы. Меня могут спросить: разве я государь или законодатель, что пишу о политике. Будь я государь или законодатель, я не стал бы терять время на разговоры о том, что нужно делать, — я либо делал бы это, либо молчал.

Поскольку я рожден гражданином свободного Государства и членом суверена (4), то, как бы мало ни значил мой голос в общественных делах, права подавать его при обсуждении этих дел достаточно, чтобы обязать меня уяснить себе их сущность, и я счастлив, что всякий раз, рассуждая о формах Правления, нахожу в моих розысканиях все новые причины любить образ Правления моей страны.

Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах (5). Иной мнит себя повелителем других, что не мешает ему быть рабом в большей еще мере, чем они (6). Как совершилась эта перемена? Не знаю. Что может придать ей законность? Полагаю, что этот вопрос я смогу разрешить.

Если бы я рассматривал лишь вопрос о силе и результатах ее действия, я бы сказал: пока народ принужден повиноваться и повинуется, он поступает хорошо; но если народ, как только получает возможность сбросить с себя ярмо, сбрасывает его, — он поступает еще лучше; ибо, возвращая себе свободу по тому же праву, по какому ее у него похитили, он либо имеет все основания вернуть ее, либо же вовсе не было оснований ее у него отнимать. Но общественное состояние — это священное право, которое служит основанием для всех остальных прав.

Это право, однако, не является естественным; следовательно, оно основывается на соглашениях. Надо выяснить, каковы эти соглашения.

Прежде чем приступить к этому, я должен обосновать те положения, которые я только что выдвинул.

Самое древнее из всех обществ и единственное естественное — это семья (7). Но ведь и в семье дети связаны с отцом лишь до тех пор, пока нуждаются в нем.

Как только нужда эта пропадает, естественная связь рвется. Дети, избавленные от необходимости повиноваться отцу, и отец, свободный от обязанности заботиться о детях, вновь становятся равно независимыми.

Если они и остаются вместе, то уже не в силу естественной необходимости, а добровольно; сама же семья держится лишь на соглашении.

Эта общая свобода есть следствие природы человека. Первый ее закон самоохранение, ее — первые заботы те, которыми человек обязан самому себе, и как только он вступает в пору зрелости, он уже только сам должен судить о том, какие средства пригодны для его самосохранения, и так он становится сам себе хозяином.

Таким образом, семья — это, если угодно, прообраз политических обществ, правитель — это подобие отца, народ — детей, и все, рожденные равными и свободными, если отчуждают свою свободу, то лишь для своей же пользы. Вся разница в том, что в семье любовь отца к детям вознаграждает его за те заботы, которыми он их окружает, — в Государстве же наслаждение властью заменяет любовь, которой нет у правителя к своим подданным.

Гроций отрицает, что у людей всякая власть устанавливается для пользы управляемых (8): в качестве примера он приводит рабство*. Чаще всего в своих рассуждениях он видит основание права в существовании соответствующего факта. Можно было бы применить методу более последовательную, но никак не более благоприятную для тиранов.

* «Ученые розыскания о публичном праве часто представляют собою лишь историю давних злоупотреблений, и люди совершенно напрасно давали себе труд слишком подробно их изучать». — (Трактат (12) о выгодах Фр [анции] в сношениях с ее соседями г-на маркиза д’А[ржансона], напечатанный у Рея в Амстердаме). Именно это и сделал Гроций.

По мнению Гроция, стало быть, неясно, принадлежит ли человеческий род какой-нибудь сотне людей или, наоборот, эта сотня людей принадлежит человеческому роду и на протяжении всей своей книги он, как будто, склоняется к первому мнению. Так же полагает и Гоббс (9).

Таким образом человеческий род оказывается разделенным на стада скота, каждое из которых имеет своего вожака, берегущего оное с тем, чтобы его пожирать.

Подобно тому, как пастух — существо высшей природы по сравнению с его стадом, так и пастыри людские, кои суть вожаки людей, — существа природы высшей по отношению к их народам. Так рассуждал, по сообщению Филона (10), император Калигула, делая из такой аналогии тот довольно естественный вывод, что короли — это боги, или что подданные — это скот.

Рассуждение такого Калигулы возвращает нас к рассуждениям Гоббса и Гроция. Аристотель прежде, чем все они (11) говорил также, что люди вовсе не равны от природы, но что одни рождаются, чтобы быть рабами, а другие господами.

Аристотель был прав; но он принимал следствие за причину. Всякий человек, рожденный в рабстве, рождается для рабства; ничто не может быть вернее этого. В оковах рабы теряют все, вплоть до желания от них освободиться (13), они начинают любить рабство, подобно тому, как спутники Улисса (14) полюбили свое скотское состояние*.

* См. небольшой трактат Плутарха, озаглавленный: О разуме бессловесных. Уступать силе — это акт необходимости, а не воли; в крайнем случае, это акт благоразумия. В каком смысле может это быть обязанностью?

Мнение эксперта
Мусихин Виктор Станиславович
Юрист с 10-летним стажем. Специализация — гражданское право. Член коллегии адвокатов.
Итак, если существуют рабы по природе, так только потому, что существовали рабы вопреки природе. Сила создала первых рабов, их трусость сделала их навсегда рабами.

Я ничего не сказал ни о короле Адаме, ни об императоре Ное (15), отце трех великих монархов, разделивших между собою весь мир, как это сделали дети Сатурна (16), в которых иногда видели этих же монархов. Я надеюсь, что мне будут благодарны за такую мою скромность; ибо, поскольку я происхожу непосредственно от одного из этих государей и, быть может, даже от старшей ветви, то, как знать, не оказался бы я после проверки грамот вовсе даже законным королем человеческого рода? Как бы там ни было, никто не станет отрицать, что Адам был властелином мира, подобно тому, как Робинзон (17) властелином своего острова, пока он оставался единственным его обитателем, и было в этом безраздельном обладании то удобство, что монарху, прочно сидевшему на своем троне, не доводилось страшиться ни мятежей, ни войн, ни заговорщиков.

Самый сильный никогда не бывает настолько силен, что бы оставаться постоянно повелителем, если он не превратит своей силы в право, а повиновения ему — в обязанность. Отсюда — право сильнейшего; оно называется правом как будто в ироническом смысле, а в действительности его возводят в принцип.

Но разве нам никогда не объяснят смысл этих слов? Сила — это физическая мощь, и я никак не вижу, какая мораль может быть результатом ее действия.

Понятие «Общественный договор» (буквальный перевод термина «социальный контракт») впервые появилось в трудах философов Томаса Гоббса (XVII в.) и Жан-Жака Руссо (XVIII в). Именно после книги Руссо «Об общественном договоре» (1762) это понятие стало популярным в европейской политике и социальной науке.

Эти старинные авторы, рассуждая об общественном договоре, имели в виду следующее. Люди от природы обладают неотъемлемыми естественными правами – на свободу, на имущество, на достижение своих личных целей и т.п.

Но неограниченное пользование этими правами ведет либо к «войне всех против всех», то есть к социальному хаосу; либо же к установлению такого социального порядка, при котором одни жестоко и несправедливо угнетают других, что, в свою очередь, порождает социальный взрыв и опять-таки хаос. Поэтому необходимо, чтобы все граждане добровольно отказались от части своих естественных прав и передали их государству, которое – под контролем народа – будет гарантировать законность, порядок и справедливость.

По мнению Гоббса, появлению государства предшествует так называемое естественное состояние, состояние абсолютной, ничем неограниченной свободы людей, равных в своих правах и способностях. Люди равны между собой и в желании господствовать, обладать одними и теми же правами.

Поэтому естественное состояние для Гоббса есть в полном смысле «состояние войны всех против всех». Абсолютная свобода человека — стремление к анархии, хаосу, беспрерывной борьбе, в которой оправдывается и убийство человека человеком.

В этой ситуации естественным и необходимым выходом становится ограничение, обуздание абсолютной свободы каждого во имя блага и порядка всех. Люди должны взаимно ограничить свою свободу чтобы существовать в состоянии общественного мира.

Они договариваются между собой об этом ограничении. Это взаимное самоограничение называется общественным договором.

В работе «Два трактата о государственном правлении» он выдвигает иной взгляд на первоначальное ,естественное состояние человека. В отличии от Гоббса с его тезисом о «войне всех против всех», Локк считает первоначальной абсолютной свободе людей не источник борьбы, а выражение естественного их равенства и готовности следовать разумным естественным, природным законам.

Эта естественная готовность людей приводит их к осознанию того, что в интересах общего блага необходимо, сохранив свободу, часть функции отдать правительству, которое призвано обеспечить дальнейшее развитие общества. Так достигается Общественный договор между людьми, так возникает государство.

Основная цель государства — защита естественных прав людей, прав на жизнь, свободу и собственность.

Естественное состояние людей Руссо трактует состояние первобытной гармонии с природой. Человек не нуждается ни в общественных ограничителях, ни в морали, ни в систематическом труде.

Способность к самосохранению удерживает его от состояния «войны всех против всех». Однако, население растет, меняются географические условия, развиваются способности и потребности людей, что приводит в конечном счете к установлению частной собственности.

Общество расслаивается на богатых и бедных, могущественных и притесненных, которые враждуют между собой. Неравенство развивается постепенно: сначала признаются богатство и бедность, затем — могущество и беззащитность, наконец — господство и порабощение.

Общество нуждается в гражданском мире — заключается Общественный договор, по которому власть над обществом переходит государству. Но в основе государственной власти, по мнению Руссо, лежит воля и свободы каждого отдельного человека.

Эта свобода и воля остаются абсолютными, неограниченными и после заключения Общественного договора. Поэтому, Руссо выдвигает свой знаменитый тезис о том, что носителем и источником власти является народ, который может и должен свергать власти, нарушающие условия Общественного договора.

Суверенно не государство, суеверен народ. Народ творит законы, меняет их, принимает новые.

Основная задача, которую призван решать Общественный договор, состоит, по мнению Руссо, в том, чтобы найти такую форму ассоциации, которая защищает и ограждает всею общею силою личность и имущество каждого из членов ассоциации, и благодаря которой каждый, соединяясь со всеми, подчиняется, однако, только самому себе и остается столь же свободным, как и прежде».

Автор статьи
Мусихин Виктор Станиславович
Юрист с 10-летним стажем. Специализация — гражданское право. Член коллегии адвокатов.
Следующая
Виды праваОсобенности доказывания при рассмотрении споров о привлечении к административной ответственности по статье 14.10. КоАП

Добавить комментарий

Adblock
detector